на узкой скамье, вытянувшись всем телом, и медленно водила мокрой тряпкой по стеклу. Рубаха её, намокшая от воды и пота, плотно облегала спину и грудь, прилипала к коже, так что под тонкой тканью ясно обозначались тяжёлые, живые формы тела — его тепло, его плотность. Когда она тянулась вверх, поднимаясь на носки, подол слегка натягивался на бёдрах, и в этом движении чувствовалась вся её сила — спокойная, накопленная годами. Спина выгибалась, лопатки проступали под кожей, плечи напрягались, и в этом напряжении было что-то упрямое, почти немое: тело работало, не спрашивая, не отдыхая. Руки её были красные, распаренные в воде, с огрубевшей кожей, но в пальцах сохранялась цепкость, уверенность — они скользили по стеклу медленно, с нажимом, будто старались стереть не только грязь, но и саму мутность. Вода стекала по рукам, по запястьям, холодила кожу, собиралась в складках ткани, и от этого рубаха ещё плотнее прилегала к телу. Она дышала тяжело, глубоко, и это дыхание двигало её всю: грудь поднималась и опускалась, слегка толкая ткань вперёд, живот мягко откликался на каждое усилие. В этом дыхании была усталость, но и какая-то ровная, устойчивая жизнь — как у человека, привыкшего к постоянному труду. Шея её, открытая, тёмная от загара, блестела от влаги; несколько прядей выбились из-под платка и прилипли к коже. Иногда она машинально проводила по ним рукой, оставляя мокрый след, и на мгновение её движения становились мягче, почти нерабочими — но это длилось лишь секунду. Её тело Ver mais